Неточные совпадения
«Куда? Уж эти мне поэты!»
— Прощай, Онегин, мне пора.
«Я не держу тебя; но где ты
Свои проводишь вечера?»
— У Лариных. — «Вот это чудно.
Помилуй! и тебе не трудно
Там каждый вечер убивать?»
— Нимало. — «Не могу
понять.
Отселе вижу, что такое:
Во-первых (слушай,
прав ли я?),
Простая, русская семья,
К гостям усердие большое,
Варенье, вечный разговор
Про дождь, про лён, про скотный двор...
— Да что вы, Родион Романыч, такой сам не
свой?
Право! Слушаете и глядите, а как будто и не
понимаете. Вы ободритесь. Вот дайте поговорим: жаль только, что дела много и чужого и
своего… Эх, Родион Романыч, — прибавил он вдруг, — всем человекам надобно воздуху, воздуху, воздуху-с… Прежде всего!
— Те, я думаю, — отвечал Разумихин,
поняв цель вопроса, — и будут, конечно, про
свои семейные дела говорить. Я уйду. Ты, как доктор, разумеется, больше меня
прав имеешь.
— О моралист! Но ты
пойми, есть две женщины: одна настаивает только на
своих правах, и
права эти твоя любовь, которой ты не можешь ей дать; а другая жертвует тебе всем и ничего не требует. Что тебе делать? Как поступить? Тут страшная драма.
— Ты ведь не признаешь, чтобы можно было любить калачи, когда есть отсыпной паек, — по твоему, это преступление; а я не признаю жизни без любви, — сказал он,
поняв по
своему вопрос Левина. Что ж делать, я так сотворен. И
право, так мало делается этим кому-нибудь зла, а себе столько удовольствия…
— Вот как мы с тобой, — говорил в тот же день, после обеда Николай Петрович
своему брату, сидя у него в кабинете: — в отставные люди попали, песенка наша спета. Что ж? Может быть, Базаров и
прав; но мне, признаюсь, одно больно: я надеялся именно теперь тесно и дружески сойтись с Аркадием, а выходит, что я остался назади, он ушел вперед, и
понять мы друг друга не можем.
«Газета? Возможно, что Дронов
прав — нужна газета. Независимая газета. У нас еще нет демократии, которая
понимала бы
свое значение как значение класса самостоятельного, как средоточие сил науки, искусства, — класса, независимого от насилия капитала и пролетариата».
«Он не сомневается в
своем праве учить, а я не хочу слышать поучений». Самгиным овладевала все более неприятная тревога: он
понимал, что, если разгорится спор, Кутузов легко разоблачит, обнажит его равнодушие к социально-политическим вопросам. Он впервые назвал
свое отношение к вопросам этого порядка — равнодушным и даже сам не поверил себе: так ли это?
Кроме того, было прочтено дьячком несколько стихов из Деяний Апостолов таким странным, напряженным голосом, что ничего нельзя было
понять, и священником очень внятно было прочтено место из Евангелия Марка, в котором сказано было, как Христос, воскресши, прежде чем улететь на небо и сесть по
правую руку
своего отца, явился сначала Марии Магдалине, из которой он изгнал семь бесов, и потом одиннадцати ученикам, и как велел им проповедывать Евангелие всей твари, причем объявил, что тот, кто не поверит, погибнет, кто же поверит и будет креститься, будет спасен и, кроме того, будет изгонять бесов, будет излечивать людей от болезни наложением на них рук, будет говорить новыми языками, будет брать змей и, если выпьет яд, то не умрет, а останется здоровым.
Оба
понимали, что каждый с
своей точки зрения
прав — но все-таки безумно втайне надеялись, он — что она перейдет на его сторону, а она — что он уступит, сознавая в то же время, что надежда была нелепа, что никто из них не мог, хотя бы и хотел, внезапно переродиться, залучить к себе, как шапку надеть, другие убеждения, другое миросозерцание, разделить веру или отрешиться от нее.
Если бы Кирсанов рассмотрел
свои действия в этом разговоре как теоретик, он с удовольствием заметил бы: «А как, однако же, верна теория; самому хочется сохранить
свое спокойствие, возлежать на лаврах, а толкую о том, что, дескать, ты не имеешь
права рисковать спокойствием женщины; а это (ты
понимай уж сам) обозначает, что, дескать, я действительно совершал над собою подвиги благородства к собственному сокрушению, для спокойствия некоторого лица и для твоего, мой друг; а потому и преклонись перед величием души моей.
Бог лишил их и «плодов древа жизни», ибо они могли бы давать лишь магическое бессмертие; без духовного на него
права, и оно повело бы к новому падению [Как указание опасности новых люциферических искушений при бессмертии следует
понимать печальную иронию слов Божьих: «вот Адам стал как один из нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки
своей, и не взял также от древа жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно» (3:22).].
«Что ж такое, что мы богаты, а они бедны? — думал я, — и каким образом из этого вытекает необходимость разлуки? Отчего ж нам не разделить поровну того, что имеем?» Но я
понимал, что с Катенькой не годится говорить об этом, и какой-то практический инстинкт, в противность этим логическим размышлениям, уже говорил мне, что она
права и что неуместно бы было объяснять ей
свою мысль.
К. Леонтьев гораздо вернее
понимал действительность, чем славянофилы, имел более острый взгляд, но славянофилы безмерно выше и
правее его по
своим нравственным оценкам и по
своему идеалу.
— Устенька, вы уже большая девушка и
поймете все, что я вам скажу… да. Вы знаете, как я всегда любил вас, — я не отделял вас от
своей дочери, но сейчас нам, кажется, придется расстаться. Дело в том, что болезнь Диди до известной степени заразительна, то есть она может передаться предрасположенному к подобным страданиям субъекту. Я не желаю и не имею
права рисковать вашим здоровьем. Скажу откровенно, мне очень тяжело расставаться, но заставляют обстоятельства.
По
своему характеру Луковников не мог никого обидеть, и поведение Устеньки его серьезно огорчило. В кого она такая уродилась? Права-то она
права, да только все-таки не следовало
свою правоту показывать этаким манером. И притом девушка — она и понимать-то не должна Харитининых дел. Старик почти не спал всю ночь и за утренним чаем еще раз заметил...
Выезды участились. Вечеринки следовали одна за другой. Но они уже не имели того праздничного характера, который носил первый вечер, проведенный у Каздоевых. Восхищение красотой Милочки улеглось, а споры о всевозможных отвлеченностях снова вошли в
свои права. Милочка прислушивалась к ним, даже принуждала себя
понять, но безуспешно. Одиночество и скука начали мало-помалу овладевать ею.
Когда люди
поймут, чем они жертвуют, отнимая у науки
право живосечений, агитация антививисекционистов будет обречена на полное бесплодие. На одном собрании противников живосечений манчестерский епископ Мургаус заявил, что он предпочитает сто раз умереть, чем спасти
свою жизнь ценою тех адских мук, которые причиняются животным при живосечениях. Сознательно идти на такое самопожертвование способно лишь очень ничтожное меньшинство.
— Ротмистр Праскухин! — сказал генерал: — сходите пожалуйста в
правый ложемент и скажите 2-му батальону М. полка, который там на работе, чтоб он оставил работу, не шумя вышел оттуда и присоединился бы к
своему полку, который стоит под горой в резерве.
Понимаете? Сами отведите к полку.
Карандышев. Да, господа, я не только смею, я имею
право гордиться и горжусь! Она меня
поняла, оценила и предпочла всем. Извините, господа, может быть, не всем это приятно слышать; но я счел
своим долгом поблагодарить публично Ларису Дмитриевну за такое лестное для меня предпочтение. Господа, я сам пью и предлагаю выпить за здоровье моей невесты!
Я ясно
понял, что не имею
права никого винить в
своей тоске.
— Может быть, но я не
понимаю любви к двоим. Муж мой, сверх всего другого, одной
своей беспредельной любовью стяжал огромные, святые
права на мою любовь.
— Послушайте! Коронату уж семнадцать лет, и он сам может
понимать свои склонности. Вопрос о будущем,
право, ближе касается его лично, нежели даже самых близких его родственников. Все удачи и неудачи, которые ждут его впереди, — все это его, его собственное. Он сам вызвал их, и сам же будет их выносить. Кажется, это понятно?
Премиленькие — а вот этого не
понимают, что надобно, чтоб сперва один высказался, потом другой бы представил
свои соображения, потом третий бы присовокупил…
право!
Граф, действительно, совершенно не знал
своей жены, он, впрочем, даже не
понял бы, если бы кто взял на себя труд растолковать ему эти мечты и стремления; мужчину с подобными идеями он бы не потерпел около себя как опасного вольтерианца, женщине же он прямо отказывал в возможности иметь такие мысли, как и в
праве на скуку, что мы видели ранее.
Словом, он знал их больше по отношению к барям, как полковник о них натолковал ему; но тут он начал
понимать, что это были тоже люди, имеющие
свои собственные желания, чувствования, наконец,
права. Мужик Иван Алексеев, например, по одной благородной наружности
своей и по складу умной речи, был, конечно, лучше половины бар, а между тем полковник разругал его и дураком, и мошенником — за то, что тот не очень глубоко вбил стожар и сметанный около этого стожара стог свернулся набок.
Право, это было очень удобно. И прежде всего удобно для самой бюрократии, потому что смягчало ее ответственность и ограждало ее репутацию от нареканий. А главное, заставляло ее мотивировать
свои действия и в"понеже"и"поелику"искать прибежища от внезапностей. Мысль остепенялась, да и сам бюрократ смотрел осанистее, умнее. А обыватель утешался тем, что он хоть что-нибудь да
понимает…
— Это правда, Кшецынский, правда, что ты ничего не видишь! Не
понимаю, братец, на что у тебя глаза! Если б мне не была известна твоя преданность… если б я
своими руками не вытащил тебя из грязи — ты
понимаешь: «из грязи»?..
право, я не знаю… Что ж, спрашивал что-нибудь городничий?
Княжна
понимает все это и, по-видимому, покоряется
своей судьбе; но это только по-видимому, потому что жизнь еще сильным ключом бьет в ее сердце и громко предъявляет
свои права.
— Крестьяне! — гудел голос Михаилы. — Разве вы не видите жизни
своей, не
понимаете, как вас грабят, как обманывают, кровь вашу пьют? Все вами держится, вы — первая сила на земле, — а какие
права имеете? С голоду издыхать — одно ваше
право!..
Радость, гордость и ужас охватили меня, когда я прочел это письмо. Нетрудно было
понять, что тут в деликатной форме приглашали меня самого: при огромном круге знакомств Толстых странно им было обращаться за рекомендациями ко мне, совершенно незнакомому им человеку; очевидно, я, как автор «Записок врача», казался им почему-то наиболее подходящим для ухода за больным отцом, Если же даже все это было и не так, то все-таки после этого письма я имел полное
право предложить
свои услуги.
— С Глебом Успенским я встречалась, но по большей части в неинтересной, обывательской компании. Раз я попросила его дать
свою квартиру под конспиративное собрание. Он отказал. Я молода была, прямолинейна, — отнеслась к этому с резким осуждением. Теперь
понимаю, что он был
прав: у него несколько раз был обыск, квартира находилась под наблюдением.
Это говорилось еще задолго до слухов об эмансипации, и я положительно не
понимал, откуда мог набраться Валерушка таких несвойственных казенному заведению «принципов». Вероятно, они циркулировали в его семействе, которое безвыездно жило в деревне и играло в"
своем месте"значительную роль. С
своей стороны, помнится, я относился к этим заявлениям довольно равнодушно, тем более что мысль о возможности упразднения крепостного
права в то время даже мельком не заходила мне в голову.
Если бы ему стоило чего-нибудь возвращение
своей свободы и он не искал бы ее, этого самого дорогого для человека естественного
права, отличающего человека от животного, то я
понимаю, что он мог бы предпочесть безопасность и удобство жизни борьбе за свободу.
И дома, и в поле, и в сарае я думал о ней, я старался
понять тайну молодой, красивой, умной женщины, которая выходит за неинтересного человека, почти за старика (мужу было больше сорока лет), имеет от него детей, —
понять тайну этого неинтересного человека, добряка, простяка, который рассуждает с таким скучным здравомыслием, на балах и вечеринках держится около солидных людей, вялый, ненужный, с покорным, безучастным выражением, точно его привели сюда продавать, который верит, однако, в
свое право быть счастливым, иметь от нее детей; и я все старался
понять, почему она встретилась именно ему, а не мне, и для чего это нужно было, чтобы в нашей жизни произошла такая ужасная ошибка.
«Я сидела и слушала, — рассказывала мне Наташа, — но я сначала,
право, как будто не
понимала его. Помню только, что пристально, пристально глядела на него. Он взял мою руку и начал пожимать ее в
своей. Это ему, кажется, было очень приятно. Я же до того была не в себе, что и не подумала вырвать у него руку».
— Что ж, может быть, с
своей точки зрения и Лидинька
права, — пожала плечами Стрешнева, — как
права и мать Агафоклея. Я, Константин Семенович,
понимаю это дело так, — продолжала она. — Прожить
свою жизнь так, чтобы ни
своя собственная совесть, ни людская ненависть ни в чем не могли упрекнуть тебя, а главное — собственная совесть. Для этого нужно немножко сердца, то есть человеческого сердца, немножко рассудка да искренности. Ну, вот и только.
В общем он был все-таки очень покладист и на ухаживания и даже довольно двусмысленные заигрывания с женой смотрел сквозь пальцы, охраняя лишь
свои супружеские на нее
права, своеобразно
понимая их нарушение лишь окончательным ее падением.
«Андрей Иваныч! Я знал и знаю, что моя жена любит вас с тою покойною глубиной, к которой она способна и с которою делала все в
своей жизни. Примите ее из рук мертвеца, желающего вам с нею всякого счастия. Если я
прав и
понимаю ваши желания, то вы должны прочесть ей вслух это мое письмо, когда она вам его передаст».
Бодростина
поняла, что она сделала неловкость. К тому же она ясно видела, что генерал принимает ее не с аттенцией, на какую она имела бы, кажется,
право по
своему положению. Это нехорошо действовало на Глафиру, и она, оставив
свое намерение выспросить о Горданове, прямо перешла к другому.
Они с ним объяснялись знаками, и он их
понимал, в точности исполнял все приказания, но
права свои тоже знал, и уже никто не смел садиться на его место в застолице.
— И всё это от матерей, от баб. Мало они детям внимания уделяют, растят их не из любви, а чтоб скорей
свой сок из них выжать, да с избытком! Учить бы надо ребят-то, ласковые бы эдакие училища завести, и девчонкам тоже. Миру надобны умные матери — пора это
понять! Вот бы тебе над чем подумать, Матвей Савельев,
право! Деньги у тебя есть, а куда тебе их?
Без слов все отлично
понимали сущность дела, и общественное мнение сейчас же вступило в
свои права.
И точно как после кошмара, даже те, которые, по-видимому, успели уже освободиться от самодурного гнета и успели возвратить себе чувство и сознание, — и те все еще не могут найтись хорошенько в
своем новом положении и, не
поняв ни настоящей образованности, ни
своего призвания, не умеют удержать и
своих прав, не решаются и приняться за дело, а возвращаются опять к той же покорности судьбе или к темным сделкам с ложью и самодурством.
— Кунак Георгий… ты урус, ты христианин и не
поймешь ни нашей веры, ни нашего Аллаха и его пророка… Ты взял жену из нашего аула, не спросясь желания ее отца… Аллах наказывает детей за непокорность родителям… Марием знала это и все же пренебрегла верою отцов и стала твоею женою… Мулла
прав, не давая ей
своего благословения… Аллах вещает его устами, и люди должны внимать воле Аллаха…
Нося эту идею в
своем сердце вместе с прочими таковыми же и беспрекословно признавая ее авторитет, он, однако ж,
понимал, что
право быть смертным"по усмотрению"отнюдь не принадлежит к числу таких, которыми можно было бы кичиться.
Я
понял, что она была
права, и остался со
своими томительными предчувствиями до другого дня.
Мелкопоместные
понимали, что в них имеется нужда, знали, что случаи такого рода повторяются не часто (раз в три года), и спешили воспользоваться
своими правами широкою рукой.
— Хорошо сказано… Давай, впрочем, говорить о тебе… Я,
право, не знаю, не
понимаю и не могу
понять, зачем ты предпринял сейчас же, после блестяще полученной степени доктора медицины, эту поездку в центр очага страшной болезни, рискуя собой,
своей жизнью и той пользой, которую ты мог приносить в столице.
Караулов в бешеной злобе на самого себя гнал из
своего внутреннего я это недовольство. Усилиями
своего разума доказывал, что лучшего, более чистого, более высокого отношения к женщине он не
понимает, не признает и не желает, а сердце между тем говорило другое и трепетно замирало при мысли о том, что другой — его друг — хотя и не заслуженно, но имеет все
права на эту женщину.